Толстой и Казань: как писатель увлекся исламом и был отлучен от церкви? | Новости Казани

На днях известный татарский тележурналист Ильдар Киямов (ТНВ) специально для бизнесмена из ОАЭ Исмагила Шангареева прочитал отрывок из письма Льва Толстого «Смотрите на меня, как на доброго магометанина». Эта фраза, а также многие другие интересные факты из биографии писателя многих заставляют размышлять об отношении графа к религии.

Предприниматель, живущий в арабской стране, снова выступая в роли литературоведа, рассказывает о казанском периоде жизни русского классика и пытается разобраться, чем Толстого так привлекала вера мусульман.

— Казань, как центр исламской культуры в России, прямо или косвенно влияла на творчество многих выдающихся мыслителей на всем протяжении отечественной истории. Но с Толстым все иначе. Казань — это родина его юношеских исканий, его становления как личности, ученичества и выбора Пути.

Казань — город, в котором история России обретает свои особые, неповторимые смыслы, которые золотыми буквами написаны на скрижалях времени. Величие этого города в том, что Аллах когда-то наделил его особым Светом. Светом просвещения. Я люблю толстовские места Казани, все эти дома, улицы… Черноозерская, Грузинская, Арское поле словно существуют в двух измерениях — в нашем и в толстовском, запечатленные в рассказах «После бала» и «Утро помещика», в трилогии «Детство», «Отрочество» и «Юность».

— Становление Льва Толстого как личности проходило в Казани, так что стены Казанского университета еще помнят звук его шагов. Как могли выстроиться события, чтобы величайший русский писатель провел годы своего ученичества именно в Казани?

— Казань в биографии Льва Толстого — явление отнюдь не случайное. Если мыслить категориями ислама — все предопределено. Согласно архивным документам, Толстые в Казанской губернии появились еще в XVII веке. Так, в 1673 году воеводой в Свияжск прибыл Андрей Васильевич Толстой, отец «прародителя» графского рода Толстых — Петра Андреевича, компаньона и сподвижника Петра I, одного из самых образованных людей России тех времен. Внук Петра Андреевича — Андрей Иванович Толстой — в 1754 году получил назначение секунд-майором в Казанский гарнизон, спустя шесть лет он сел воеводой в Свияжск, где пробыл до 1764 года. А в мае 1815 года один из его детей — Илья — стал казанским губернатором.

Отец Льва Толстого — Николай Ильич, участник Отечественной войны 1812 года, — тоже некоторое время жил в Казани. Его младшая сестра Пелагея, вышедшая замуж за отставного гусарского полковника, казанского помещика Владимира Ивановича Юшкова, стала впоследствии опекуншей осиротевших детей Толстых, в том числе Льва, и переехала с ними в Казань в 1847 году. Первым их адресом стала усадьба Дедевых-Горталовых на Поперечно-Казанской улице (ныне улица Япеева, дом №15). Здесь прошла большая часть казанской жизни будущего великого писателя (1841—1845), поэтому этот дом считается самым «главным» толстовским адресом в Казани. Если кому-то и кажется, что вся эта череда поколений и пересечений судеб — игра случая, — дело его. Для меня это закономерность.

— Закономерность того, что Толстой, как величайший российский мыслитель, скажет на закате своих лет — «считайте меня мусульманином». Но об этом позже, а пока учиться Льву Толстому предстояло на восточном отделении философского факультета (разряд турецко-арабской словесности). Его ждал знаменитый Казанский университет, возглавляемый самим Николаем Лобачевским — великим математиком, создателем геометрии Лобачевского.

— Выходцу из титулованной дворянской семьи такое образование открывало возможности дипломатической карьеры, о чем для своего младшего племянника мечтала Пелагея Ильинична, возможно, оказавшая влияние на его выбор. А может быть, такой выбор вольно или невольно обусловил их великий предок — отличившийся в Турции дипломат Петр Андреевич? Это тем более вероятно, что с начала 40-х годов «восточный вопрос» приобрел особенную злободневность. Выбор был сделан заранее. Графа еще четырнадцатилетним усадили за изучение турецкого, татарского и арабского языков, в «изучении коих юный Толстой изрядно преуспел». Наконец, 30 мая 1844 года было подано прошение на имя ректора о поступлении в университет.

Затем в течение недели проходили экзамены: по Закону Божию, истории, статистике и географии, математике, русской словесности, логике. А также по языкам: латинскому, французскому, немецкому, английскому, арабскому, турецко-татарскому. Лев Николаевич вспоминал, как в день первого экзамена он гулял по Черному озеру в саду у подножия Кремлевского холма и молился Богу о том, чтобы выдержать испытания.

Экзамены по языкам, кроме латыни, он сдал хорошо. По русской словесности и за сочинение получил «четыре». Вот они парадоксы судьбы — Толстому за сочинение — 4! Представляю, сколько там было отличников, знатоков русской словесности.

«Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением… Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок — не так, как вы, — иначе».

Толстой — гений. Мог ли гений уложиться в рамки университетской программы? Да никогда! Такие сверходаренные студенты, как правило, находят себе любимого профессора и отбрасывают, как шелуху, все остальное. Кстати говоря, и у Толстого был такой профессор. Много лет спустя, в 1904 году Лев Николаевич рассказывал пианисту Александру Гольденвейзеру: «… когда я был в Казани в университете, я первый год действительно ничего не делал. На второй год я стал заниматься. Тогда там был профессор Мейер, который заинтересовался мною и дал мне работу — сравнение «Наказа» Екатерины с «Esprit des lois» («Дух законов», — прим. ред.) Монтескье. И я помню, меня эта работа увлекла; я уехал в деревню, стал читать Монтескье, это чтение открыло мне бесконечные горизонты; я стал читать Руссо и бросил университет, именно потому, что захотел заниматься».

В 1906 году Лев Толстой писал: «Я всю жизнь не мог слушать лекции, я учился по книгам». Он читал все, что продавалось тогда в книжных лавках Казани, которых было множество. Нередко книгопродавцы выполняли его заказы, доставляя книги из столиц. Огромная умственная работа шла в его голове. Не зная об этом, многие приятели были поражены, когда в журнале Некрасова «Современник» Толстой дебютировал повестью «Детство», которая мгновенно поставила его в ряд крупных писателей современности.

— Но с Пушкиным Лермонтов разминулся прежде всего во времени. А здесь, в стенах Императорского Казанского университета, они должны были встречаться, и «искра узнавания» не могла не пробежать между двумя величайшими умами.

— Трудно сказать, увидел ли Лобачевский в нерадивом студенте «самого Льва Толстого». Вряд ли такое могло быть. Он был великим математиком, а не провидцем. Но что-то он в нем все-таки разглядел. Пятьдесят лет спустя после казанского ученичества Лев Толстой вспоминал о своих встречах с Лобачевским: «Я его отлично помню. Он был всегда таким серьезным и настоящим ученым. Что он там в геометрии делает, я тогда ничего не понимал, но мне приходилось с ним разговаривать, как с ректором. Ко мне он очень добродушно относился, хотя студентом я был и очень плохим…» По воспоминаниям Толстого, Лобачевский говорил ему: «Было бы очень печально, если бы ваши выдающиеся способности не нашли себе применения». «В чем он тогда мог видеть мои способности, уж не знаю